25 лет назад Украина пережила страшную трагедию: на самой крупной в республике АЭС – Чернобыльской – взорвался IV ядерный реактор. На ликвидацию последствий аварии бросили огромное количество людей – более 600 тысяч!

Кто-то тушил пожар, кто-то сбрасывал с вертолетов защитную смесь. А многие принимали участие в дезактивации – работах по удалению радиационных частиц с зараженной территории: крыш зданий уцелевших реакторов, сооружений, техники.

Служба пришлась на Чернобыль

Весной 1987 года, спустя год после трагедии, херсонца Владимир Дунаева – 35-летнего инженера, отца двоих детей – тоже отправили в Чернобыльскую зону ликвидировать последствия аварии. Владимир не был ни пожарным, ни военным – пришла повестка из военкомата, что настала пора послужить родине. И никто не спрашивал, хочет он ехать или нет, в противном случае пригрозили судом. Как вспоминает участник событий, тогда, в 1987 году, на ЧАЭС привозили огромное количество людей со всей страны. Работал «конвейер»: уже получившие дозу

радиации уезжали домой, на их места прибывали новенькие. Полк, в который попал Владимир Дмитриевич, расположился в городке Иванково – примерно в 30 километрах от атомной станции. А оттуда солдат командировали в село Терехи, что в 12 километрах от Чернобыля. Порядки были строгие, военные. Жили ликвидаторы в армейских палатках, всё делали четко по инструкциям. В руки не разрешали брать никакие посторонние предметы, гонять мяч в свободное время и то запрещали – пыль, которая при этом поднималась, была радиоактивной. У каждого солдата-ликвидатора при себе находился дозиметр, по которому измеряли ежедневный уровень облучения. Кроме этого, «добровольцы» еженедельно сдавали кровь на анализ. В чернобыльской зоне Владимир Дунаев находился с 25 мая по 12 августа – 79 дней. О том, чем занимался, в каких условиях жил, рассказывал семье в письмах. Одно из таких писем, предоставленное участником ликвидации, очень помогло в подготовке этой публикации.

На «Лариске» сложнее, чем на «Наташке»

«Здравствуйте, мои дорогие! Я прибыл в полк и сразу же попал на ЧАЭС. Езды туда около часа. При входе нужно полностью раздеться, потом мы получаем нижнее белье, подменную робу, специальную защиту на лицо и голову. На третьем реакторе крыши (во время взрыва выбросы радиоактивных частиц оказались на этих крышах) находятся не в одной плоскости. Чтобы как-то различать, мы назвали их женскими именами – Лариска, Машка, Наташка и Катя. Самая высокая площадка – это Лариска (72,5 метра). Там сейчас самая большая радиация. Поднимаемся лифтами на высоту где-то 50 метров и проходим в бункер, где установлены мониторы. На них прекрасно видны почти все участки крыши.

В первый день я был на крыше 2 раза по 1 минуте. За это время успел отнести 4,5 ведра раствора и залить им указанные участки. На следующий день работали уже по 5 минут – подстраховывали один другого. После того как каждый выполнил свое задание, спускаемся в трюм, и на наше место выходит другая пара. Если кто-то задерживается на крыше, ему по селектору приказывают возвращаться. Когда вся группа отработает (через 5–6 часов), спускаемся вниз, всё с себя сбрасываем, моемся под душем и едем в полк.

В первый раз пока прошел 25 метров по лестнице, чуть не потерял сознание, дышать нечем (еще и респиратор на лице), пот градом. Потом стало полегче. Помимо “вылазок” на крыши несколько раз работали внизу, на территории станции – вскрывали зараженный асфальт. Скоро отсюда отправят всех ребят младше 25 лет и будут набирать только старше 30. В связи с этой пертурбацией не знаю, когда попаду домой. Мне нужно съездить на станцию 15–17 раз (а был только 5). Наверное, буду в середине августа».

Самое страшное было потом

Владимир Дмитриевич не согласен с мнением, что облучение – это невидимая угроза. Говорит, что когда в воздухе свыше 400 рентген (на «Лариске» было до 800), появляется специфический запах, а голову ужасно сдавливает. Так что даже при дефиците адекватной информации о ситуации на ЧАЭС и в округе опасность ликвидаторы, конечно же, осознавали. Особенно там – на крышах. Каждая минута, проведенная с огромным риском для жизни, была не только физическим, но и моральным подвигом.

По возвращении домой, к семье, казалось, должна была появиться особая страсть к жизни. Но самые большие сложности и разочарования ждали героя этой публикации, как и наверняка многих его товарищей, вдали от Чернобыля. Дунаеву, как и всем ликвидаторам, полагался отпуск на оздоровление, но Владимира Дмитриевича с работы не отпустили (хотя необходимость была особая: нужно было везти ребенка на операцию в Киев) и даже перевели на другую, менее престижную, должность. А вскоре дали о себе знать проблемы со здоровьем (как оказалось, действие облучения проявляется не сразу, а через несколько месяцев). Спустя полгода после возвращения «оттуда» «сдали» печень, сердце, поджелудочная.

- Всё тело болело так, что жить не хотелось, а врачи не говорили ничего конкретного, – вспоминает ликвидатор. – Уверяли, что со временем боль пройдет, просто нужно подлечиться и не паниковать. Я валялся в больницах, принимал нешуточные дозы лекарств. В этой ситуации нужно было оформить документы, подтверждающие связь заболеваний с Чернобылем, но никто не говорил нам, как это сделать, не помог оформить инвалидность, – говорит «чернобылец».

Сейчас Владимир Дмитриевич, да и сотни его товарищей-ликвидаторов только грустно улыбаются, глядя на почетную грамоту, выданную им после выполнения миссии. Там сказано о высоком долге перед родиной, о заслуженном почете. А на деле им достались155 гривен пособия, которые многие из них называют «гробовыми» – поправить здоровье на них невозможно, а попытка получить бесплатные лекарства каждый раз оборачивается обидой до слёз и унижением.